Неточные совпадения
Место это он получил чрез мужа сестры Анны, Алексея Александровича Каренина, занимавшего одно из важнейших мест в министерстве, к которому принадлежало присутствие; но если бы Каренин не назначил своего шурина на это место, то чрез сотню других лиц, братьев, сестер, родных, двоюродных,
дядей, теток, Стива Облонский получил бы это место или другое подобное, тысяч в шесть жалованья, которые ему были нужны, так как дела его, несмотря на достаточное состояние
жены, были расстроены.
— Это — не вышло. У нее, то есть у
жены, оказалось множество родственников,
дядья — помещики, братья — чиновники, либералы, но и то потому, что сепаратисты, а я представитель угнетающей народности, так они на меня… как шмели, гудят, гудят! Ну и она тоже. В общем она — славная. Первое время даже грустные письма писала мне в Томск. Все-таки я почти три года жил с ней. Да. Ребят — жалко. У нее — мальчик и девочка, отличнейшие! Мальчугану теперь — пятнадцать, а Юле — уже семнадцать. Они со мной жили дружно…
— Так… бездельник, — сказала она полулежа на тахте, подняв руки и оправляя пышные волосы. Самгин отметил, что грудь у нее высокая. — Живет восторгами. Сын очень богатого отца, который что-то продает за границу.
Дядя у него — член Думы. Они оба с Пыльниковым восторгами живут. Пыльников недавно привез из провинции
жену, косую на правый глаз, и 25 тысяч приданого. Вы бываете в Думе?
Климу хотелось уйти, но он находил, что было бы неловко оставить
дядю. Он сидел в углу у печки, наблюдая, как
жена писателя ходит вокруг стола, расставляя бесшумно чайную посуду и посматривая на гостя испуганными глазами. Она даже вздрогнула, когда
дядя Яков сказал...
— Мне вредно лазить по лестницам, у меня ноги болят, — сказал он и поселился у писателя в маленькой комнатке, где жила сестра
жены его. Сестру устроили в чулане. Мать нашла, что со стороны
дяди Якова бестактно жить не у нее, Варавка согласился...
— Добротный парень, — похвалил его
дядя Миша, а у Самгина осталось впечатление, что Гусаров только что приехал откуда-то издалека, по важному делу, может быть, венчаться с любимой девушкой или ловить убежавшую
жену, — приехал, зашел в отделение, где хранят багаж, бросил его и помчался к своему счастью или к драме своей.
Но на четвертом курсе я женился,
жена из солидной судейской семьи, отец ее — прокурор в провинции,
дядя — профессор.
— Гм, — сказал Самгин, пытаясь вспомнить свою речь к
дяде Мише и понять, чем она обрадовала его, чем вызвала у
жены этот новый, уговаривающий тон.
Дядя натягивал шляпу на голову, не оглядываясь назад, к воротам, где
жена писателя, сестра ее и еще двое каких-то людей, размахивая платками и шляпами, радостно кричали...
Говорила она неохотно, как
жена, которой скучно беседовать с мужем. В этот вечер она казалась старше лет на пять. Окутанная шалью, туго обтянувшей ее плечи, зябко скорчившись в кресле, она, чувствовал Клим, была где-то далеко от него. Но это не мешало ему думать, что вот девушка некрасива, чужда, а все-таки хочется подойти к ней, положить голову на колени ей и еще раз испытать то необыкновенное, что он уже испытал однажды. В его памяти звучали слова Ромео и крик
дяди Хрисанфа...
В другой раз
дядя, вооруженный толстым колом, ломился со двора в сени дома, стоя на ступенях черного крыльца и разбивая дверь, а за дверью его ждали дедушка, с палкой в руках, двое постояльцев, с каким-то дрекольем, и
жена кабатчика, высокая женщина, со скалкой; сзади их топталась бабушка, умоляя...
Его купил
дядя Яков, чтоб поставить над могилою своей
жены, и дал обет отнести крест на своих плечах до кладбища в годовщину смерти ее.
—
Дядя твой
жену насмерть забил, замучил, а теперь его совесть дергает, — понял? Тебе всё надо понимать, гляди, а то пропадешь!
Никто в доме не любил Хорошее Дело; все говорили о нем посмеиваясь; веселая
жена военного звала его «меловой нос»,
дядя Петр — аптекарем и колдуном, дед — чернокнижником, фармазоном.
— Ожениться бы тебе, Петр Степаныч. С хорошей
женой и сам бы ты был хороший человек, — сказал Патап Максимыч. — Годков-то уж тебе не мало, из подростков вышел, — право, не пора ли? От
дяди отделился, имеешь теперь свой капитал, рожна, что ли, тебе еще? Аль в скиты тянет с белицами да с молоденькими старицами валандаться?
Войдя в дом
дяди, узнала, что
жена, его сын и дочь под стражей сидят…
Другая тогдашняя знаменитость бывала не раз в Нижнем, уже в мое время. Я его тогда сам не видал, но опять, по рассказам
дяди, знал про него много. Это был граф В.А. Соллогуб, с которым в Дерпте я так много водился, и с ним, и с его
женой, графиней С.М., о чем речь будет позднее.
Костылев. А… а — ты знаешь? — у
жены моей
дядя — полицейский? И если я…
Это были: старушка Мертваго и двое ее сыновей — Дмитрий Борисович и Степан Борисович Мертваго, Чичаговы, Княжевичи, у которых двое сыновей были почти одних лет со мною, Воецкая, которую я особенно любил за то, что ее звали так же как и мою мать, Софьей Николавной, и сестрица ее, девушка Пекарская; из военных всех чаще бывали у нас генерал Мансуров с
женою и двумя дочерьми, генерал граф Ланжерон и полковник Л. Н. Энгельгардт; полковой же адъютант Волков и другой офицер Христофович, которые были дружны с моими
дядями, бывали у нас каждый день; доктор Авенариус — также: это был давнишний друг нашего дома.
— А то ты знаешь, как я женился? — продолжал Калистратов, завертывая браслет в кусок «Полицейских ведомостей». —
Дяди моей
жены ррракальи были, хотели ее обобрать. Я встал и говорю: переломаю.
— Тс! тс!.. молчи, — заговорил
дядя, махая рукой, — хорошо, что
жена спит, а то… того…
— Дядюшка, что бы сказать? Вы лучше меня говорите… Да вот я приведу ваши же слова, — продолжал он, не замечая, что
дядя вертелся на своем месте и значительно кашлял, чтоб замять эту речь, — женишься по любви, — говорил Александр, — любовь пройдет, и будешь жить привычкой; женишься не по любви — и придешь к тому же результату: привыкнешь к
жене. Любовь любовью, а женитьба женитьбой; эти две вещи не всегда сходятся, а лучше, когда не сходятся… Не правда ли, дядюшка? ведь вы так учили…
Как, в свои лета, позволив себе ненавидеть и презирать людей, рассмотрев и обсудив их ничтожность, мелочность, слабости, перебрав всех и каждого из своих знакомых, он забыл разобрать себя! Какая слепота! И
дядя дал ему урок, как школьнику, разобрал его по ниточке, да еще при женщине; что бы ему самому оглянуться на себя! Как
дядя должен выиграть в этот вечер в глазах
жены! Это бы, пожалуй, ничего, оно так и должно быть; но ведь он выиграл на его счет.
Дядя имеет над ним неоспоримый верх, всюду и во всем.
Между тем, по завещанию умершего около десяти лет тому назад
дяди Василия Васильевича камергера, действительного статского советника Александра Николаевича Луганского, брат его Михаил был собственником двух громадных имений в С-ом уезду П-ской губернии Сушкино и Комаровка, находившихся, согласно тому же завещанию, в пожизненном владении их тетки,
жены Александра Николаевича Антонины Карловны Луганской, урожденной Лерхман.
— Род князей Шестовых окончился со смертью моего покойного батюшки, — сурово поглядела она не него, — мои братья Дмитрий и Александр были князьями только бумагам, первый женился на какой-то польской жидовке, прижил с ней двух дочерей, из которых младшая умерла чуть не накануне своей свадьбы с каким-то докторишкой, а старшая сослана в каторжную работу за отравление брата Александра и его третьей
жены. Достойная племянница достойных этой смерти
дяди и теки.
Первое время они только пугали мою молодую
жену: стучит в двери этакий саженный оборванный
дядя, от которого на версту несет водкой и ночлежкой, и спрашивает меня.
Все эти штуки могли еще быть названы хоть сколько-нибудь извинительными шалостями; но было больше того: обязанный, например, приказанием матери обедать у
дяди каждый день, Козленев ездил потом по всему городу и рассказывал, что тетка его, губернаторша, каждое после-обеда затевает с ним шутки вроде
жены Пентефрия […
жены Пентефрия.
А Иволга, милая моя, иначе на это смотрел: то, что я актриса, это именно и возвышало меня в глазах его: два года он о том только и мечтал, чтоб я сделалась его
женой, и
дядя вот до сих пор меня бранит, отчего я за него не вышла.
— А на што? Бабу я и так завсегда добуду, это, слава богу, просто… Женатому надо на месте жить, крестьянствовать, а у меня — земля плохая, да и мало ее, да и ту
дядя отобрал. Воротился брательник из солдат, давай с
дядей спорить, судиться, да — колом его по голове. Кровь пролил. Его за это — в острог на полтора года, а из острога — одна дорога, — опять в острог. А
жена его утешная молодуха была… да что говорить! Женился — значит, сиди около своей конуры хозяином, а солдат — не хозяин своей жизни.
— Куму почтенье…
Жена,
дядя Алфимыч… Самоварчик!..
Дядя Ерошка был заштатный и одинокий казак;
жена его лет двадцать тому назад, выкрестившись в православные, сбежала от него и вышла замуж за русского фельдфебеля; детей у него не было.
Женщина осталась с дочкой — ни вдова, ни замужняя, без куска хлеба. Это было в Воронеже, она жила в доме купца Аносова,
дяди Григория Ивановича, куда последний приехал погостить. За год до этого, после рождения младшей дочери Нади, он похоронил
жену. Кроме Нади, остались трехлетний Вася и пятилетняя Соня.
С
женой Алексея,
дяди вашего, приехала ко мне Пелагея Васильевна Муравьева.
Целые годы вел свою выгодную, но по тогдашнему времени, ввиду отсутствия полицейского городского благоустройства, почти безопасную линию
дядя Тимоха, вел и наживался. Он выстроил себе целый ряд домов на Васильевском острове в городской черте. Его
жена и дочь ходили в шелку и цветных каменьях. За последней он сулил богатое приданое и готов был почать и заветную кубышку. А в кубышке той, как говорили в народе, было «много тыщ».
Под вечер та же лошадь в тележке привозила Тимофея Власьича на ночное дежурство и увозила домой подручного с дневной выручкой. Подручный приходился ему племянником по
жене. Таков был
дядя Тимоха.
Только к тому, что он мучился сам, мучил целый год
жену свою и, наконец, пошел к
дяде просить Белогубовского места…
Читатели наши, конечно, помнят историю молодого Жадова, который, будучи племянником важной особы, раздражает
дядю своим либерализмом и лишается его благосклонности, а потом, женившись на хорошенькой и доброй, но бедной и глупой Полине и потерпевши несколько времени нужду и упреки
жены, приходит опять к
дяде — уже просить доходного места.
— Дай досказать, братец, — уже раздраженно перебил генерал и прислонился к спинке дивана. — Ведь у него деньжищев одних полмиллиона, страсть вещей, картин, камней, хрусталю… Ограбить давно бы следовало.
Жене моей он приводится ведь
дядей. Наследников у него нет. А если есть, то в таком же колене!..
— Я не женат, — отчеканивая каждое слово, сказал Виктор Павлович. — Я пошутил,
дядя… И она пошутила, назвавшись моею
женою… Внуши, пожалуйста, это Петровичу…
Дядя советует прежде нажить денег, каким бы то ни было образом, купить дом, завесть лошадей, а потом уж завести и
жену.
Жадов. Помните наши разговоры с
дядей? Что ни скажешь, бывало, против взяток или вообще против всякой неправды, у него один ответ: поди-ка поживи, не то заговоришь. Ну, вот я и хочу пожить, да еще не один, а с молодой
женою.
Он служил переводчиком при порт-артурском окружном суде, был в Порт-Артуре во время первых бомбардировок, но затем
жену с дочерью отправил в Иркутск к её
дяде, а сам был послан в распоряжение командующего войсками Забайкальской области г.-м. Парчовского.
Фалалей был дворовый мальчик, сирота с колыбели и крестник покойной
жены моего
дядя.
Если б не забота об Илюше и Сашеньке,
дядя бы давно так и сделал, потому что он во всем вполне согласен с
женою.
Приехавший вместе с нею
дядя не переменил для молодой
жены своих привычек. Сказавши несколько слов с моей матерью, он тут же в гостиной задремал на кресле. Помню, что через год после этого на мезонине Добро-Водского дома, я заглядывал в люльку моей кузины Любиньки, а через год или два родилась ее сестра Анюта, Мужского потомства у
дяди Ивана Неофитовича не было.
Когда я спросил об этом
дядю, горячего поклонника гения Наполеона,
дядя с хохотом сказал: «Да, да, как только Наполеон перешел Неман и сжег Москву, так
дядя Василий Петрович его вместе с
женой и разжаловал».
Сусанна. Ах, какой ты,
дядя, смешной! Да непременно развод. Я больше имею прав на него, чем его
жена.
Во время этого монолога
жена Глеба и
дядя Аким не переставали моргать и подавать друг другу знаки; наконец последний сделал шаг вперед и кашлянул.
Затем он указал ей на крыльцо, мигнул
жене и вышел к отцу, который стоял как вкопанный подле
дяди Акима.
Семейство рыбака было многочисленно. Кроме
жены и восьмилетнего мальчика, оно состояло еще из двух сыновей. Старший из них, лет двадцати шести, был женат и имел уже двух детей.
Дядя Аким застал всех членов семейства в избе. Каждый занят был делом.